Пратакол сакавіцкай літкавярні па сербскай літаратуры

IMG_0805Протоколы нужно вывешивать сразу после, незамедлительно … Иначе происходит то, что случилось с заседанием по сербской литературе, которое состоялось, страшно сказать, 27 марта. Mea culpa. Не люблю формулу «Лучше поздно, чем никогда», но не нахожу ничего лучшего, чем ее написать.
 
Доклад, точнее, действо было выстроено в три шага.
 
1. Прежде всего, конспирация. Лиля Ильюшина решила зашифровать место встречи, выслав участникам послания, разгадать которые можно было, встретившись в условленном месте со своей парой: мужская часть в соединении с женской давала ключ. Место встречи включало в себя время, неподалеку же находится площадь, где автор встречается со своими героями. Для тех, кого это интригует, прилагается составленный Лилей сканворд, для разгадки которого нужно хорошо ориентироваться в сербской литературе или же просто немного поработать с поисковиком. Вообще, «шалость удалась»: было весело и почти никто не плутал.
 
2. В том что касается самого доклада, меня впечатлил сам вид материального носителя: тоненькая стопка исписанных карандашом листиков формата А-7, извлеченная Лилей из кармана джинсов. Что касается содержания, начну с цитаты, которая не выходила из головы, когда я пыталась организовать свои впечатления в подобие текста:
 
«Кир Авраам … больше всего любит читать на холоде, в одной рубахе, дрожа всем телом, и только то из прочитанного, что, несмотря на озноб, овладевает его вниманием, он считает достойным запоминания, и эти места в книге он отмечает».
 
Наверное, стоило померзнуть, подсев ближе к фигачившему кондиционеру, или воспользоваться диктофоном (что противоречит концепции посиделок), потому что сообщение по фактуре было очень плотным и суггестивным. Лиля стремилась сделать свое послание максимально нелинейным, и адекватной реакцией на него был бы гипертекст, на который у меня нет ни сил, ни времени. Поэтому я просто постаралась придать своему рассказу псевдопостмодерниский вид с помощью «заметок на полях» от Павла Барковского (курсив).
 
Немного предыстории. Стоит сказать, что первым текстом, с обсуждения которого начались наши посиделки, были «Нарушенные завещания» Кундеры (на первом заседании он шел в паре с Рушди). В лучших традициях межцеховой усобицы Кундеру журили за стремление быть самым европейским европейцем среди европейцев, за вбрасывание сильных тезисов без их концептуальной проработки и пр. Но факт остается фактом: этот текст действительно дает определенный набор концептов и схем, позволяющих вполне продуктивно и внятно говорить о литературе.
 
Сербская литература как общенациональная терапия. Так вот, все эти чудесные координаты рассыпались, когда речь зашла о сербском романе (если брать в качестве образца романы Павича). В нем нет поисков субъекта, как нет и целительной связности, позволяющей свести воедино собственный опыт. Мы попадаем в странное пространство, в которое можно войти где угодно и где угодно выйти, расшатав собственную идентичность и не приобретя чего-то равнозначного взамен. Чего стоят, к примеру, герои Павича, изъясняющиеся однотипными афоризмами и индивидуализированные, как правило, через странные особенности физиологии – стеклянные ногти; заячью губу, создающую впечатление, что волосы растут прямо на зубах; подобие груш на женской груди и пр. Нет иронического подвешивания моральных оценок и переворачивания добра и зла, позволяющих воспринять профанную обыденность по-другому, потому что реальность здесь как бы вообще не причем (il ny a pas dhors-texte). Зато «при чем» сновидение, которое никак не закончится.
 
«Не спать и видеть сны» самая подходящая метафора для характеристики сербской прозы этих многочисленных авторов на «-ич». Традиция, начатая более девяти веков назад королями-святыми-поэтами сегодня становится колыбелью литературы постмодерна, одновременно универсальной и накрепко впаянной в историю и культуру Балкан. Незримо и весьма причудливо связанной с магическим реализмом латиноамериканской прозы, таящей в себе угрозу утраты контроля над реальностью и размывания оной в грезе слов и сновидений, мимолетных зарисовок, квази-исторических штудий и высокоабстрактных наблюдений. Литература, погружающая в сон разума и легко разрушающая рамки времени и грани невозможного: литература, к которой невозможно относится несерьезно/серьезно. Время, сон и смерть – три кита современной сербской прозы, за каждым из которых стоит фундаментальный экзистенциал и драма целого поколения, народа или культуры. (П.Б.)
 
В итоге, сербскую литературу с ее зацикленностью на истории, обращенностью к прошлому можно рассматривать как форму общенациональной терапии, попытку залечить как старые травмы (утрату государственности после битвы на Косовом поле), так и новые – коррозию национального достоинства в следствие реальных и, главное, символических потерь в ходе недавней войны. С этим, видимо, связана сильная политизация современной сербской прозы, замечательным примером которой являются романы Вука Драшковича, писателя и политика, получившего в свое время прозвище «король улиц и площадей».
 
Литература в Сербии как разновидность политики или, наоборот, политика как литература, которая пишется желчью и кровью. Практическая втянутость многих известных сербских литераторов в политические партии, движения и группы сопротивления. Готовность словом доказывать дело, а делом давать опору словам. Переходить из поэтической грезы в реальность политических баталий и уличных боев. (П. Б.)
 
3. Третья часть была организована как большая аллюзия на «Последнюю любовь в Константинополе», книгу, которую добрые читатели рассматривают как удачный симбиоз романной прозы и пособия по гаданию на картах Таро, а злые – в лучшем случае как просто пособие. Мы по очереди брали карты из расклада, выбирая себе судьбу и одновременно давая Лиле повод рассказать об определенной теме, соответствующей карте, и о писателе, для которого эта тема является определяющей. Воспроизвожу только соответствия.
 
Маг – Иво Андрич («Мост на Дрине»);
Смерть – Вук Драшкович («Нож»);
Мир – Дунай («Биография Дуная» Павича);
Повешенный – Белград («Биография Белграда» Павича);
Суд – Зоран Живкович («Четвертый круг»);
Отшельник – Горан Петрович («Осада церкви Святого Спаса»);
Сила – Бора Чосич («Роль моей семьи в мировой революции»);
Император – Милорад Павич; Императрица – Ясмина Михайлович;
Шут – Павич («Хазарский словарь»).
 
 ***
Мне понадобилось довольно много времени, чтобы стряхнуть с себя очарование этого доклада. Преподобные жупаны и короли, основавшие государственность и между делом заложившие основы литературной традиции; мощный эпический пласт в культуре, поражающий свое изысканностью; жители Белграда, стоящие живым прикрытием на мостах своего города во время бомбардировок… Все это как-то слишком красиво, чтобы быть правдой. Едва ли объединение и расширение сербских земель напоминало деяния сказочных королей (особенно если подумать над тем фактом, что Стефан Неманя был младшим сыном в семье), и нужна порция позолоты, чтобы представить первые жития как образец собственно литературы и т. д. Впрочем, все это не так важно, если легенда «работает» и генерирует трогательную любовь к руинам и тому, что уцелело. Возможно, беларуской культуре не хватает собственных «сербов».
 
Сохранение памяти традиции – то, что отличает сербов с их приятием старины как своего собственного, того, что составляет тебя в большей степени, чем мясо и кровь. Почитание святынь, зданий, памятников литературы и исторических хроник – целый мемориал памяти, в рамках которого нет ни одного малозначимого исторического арте/факта, чье воздействие на настоящее и будущее не распространялось бы до бесконечности. Готовность приносить жертвы в пользу сохранения этой памяти и ее следов: в том числе жертвовать собственной жизнью, паче чаяния. Стирание памяти традиции – воспринимается на контрасте – как отличительная особенность «людей на болоте»: закрепленная столетиями кровавых войн, почти полностью вычищавших целые регионы и отдельные местечки, подкрепленная сознательным отказом от следования традиции как опасному социальному действию под «знаком беды», обрамленная невозмутимым неведением новоселов, которым нет дела до сказаний опустошенной до их прихода земли. Многовековая традиция и постоянное блуждание в собственном вымышленном и реальном прошлом против жизни без истории в длящемся миге настоящего, завороженного самосозерцанием и удовлетворенного закланием будущего.(П. Б.)
 
Ольга Оришева
 
P.S. Великое спасибо Диме Коренко за фотографии.

Вы можаце сачыць за каментарамі да гэтага запісу праз RSS 2.0 feed. Вы можаце пакінуць каментар, альбо trackback з вашага ўласнага сайта.

 

Пакінце каментар